— Дональд Трамп не только отложил обещанные удары по энергетической инфраструктуре Ирана, но и объявил о начале переговоров с Тегераном. Что, на ваш взгляд, означает этот шаг? Чем вызвана такая внезапная смена курса?

— Думаю, президент понимает, что оказался на развилке. Ему предстоит выбрать одно из двух: либо продолжать переговоры и попытаться найти какое‑то дипломатическое решение, либо идти на эскалацию. А варианты эскалации весьма нежелательны. Они подразумевают либо усиление ударов по ядерной и энергетической инфраструктуре Ирана, что повлечет долгосрочные последствия и, скорее всего, вызовет ответные действия против американских союзников в Персидском заливе, либо наземное вторжение на остров Харк или на побережье Ормузского пролива, что по ряду причин вряд ли увенчается успехом и обернется очень высокими потерями для американцев.

Таким образом, перед лицом этих двух вариантов он, полагаю, пытается понять, есть ли пространство для дипломатии. Есть и другой вопрос: не является ли происходящее всего лишь блефом, чтобы выиграть время для переброски в регион сил морской пехоты и сухопутных войск для проведения наземной операции? Или, возможно, это попытка снизить цены на нефть, своего рода манипуляция рынком. Но я действительно считаю, что администрация Трампа стоит на пороге принятия важного решения.

— Некоторые критики описывают модель поведения Трампа с помощью аббревиатуры TACO — «Трамп всегда струсит» (Trump Always Chickens Out), отмечая, что в его администрации за циклами эскалации часто следует отступление. Насколько, по-вашему, такая характеристика применима в нынешней ситуации с Ираном?

— Думаю, она применима, но все сложнее. Мне видится, что Трамп раздражен и мечется в поисках того, что сработает: то ли делать ставку на дипломатию и предложить выход, то ли переходить к эскалации. Для меня здесь речь идет не столько о том, чтобы струсить, сколько о нерешительности.

Не думаю, что у администрации есть план. Они рассчитывали, что спустя 72 часа иранский режим рухнет, они зайдут и поставят в Иране лидера, поддерживаемого США (или, по крайней мере, лояльного к ним), и на этом все закончится. А сейчас прошел уже почти месяц, а конфликт продолжается. И все, что делает Трамп, с моей точки зрения, — это реакция на события, происходящие в регионе. А значит, неизбежны метания в попытках найти хоть что‑то, что сработает.

— Вы упомянули, что в Белом доме, видимо, были иные ожидания относительно того, как будут разворачиваться события. Почему эта кампания не развивалась по сценарию, схожему с ограниченными ударами в июне 2025 года или январской операцией в Венесуэле? Что пошло не так, в чем главный просчет?

— У Трампа есть своя модель применения военной силы: цель — использовать подавляющую мощь для достижения ограниченных задач, сделать все быстро, чтобы не было реальных потерь для США. Думаю, здесь они попытались действовать по той же модели — применили подавляющую силу, но задачи, которые перед собой ставили, не были ограниченными. Смена режима не достигается одной лишь авиацией или парой дней ударов. К тому же Иран не Венесуэла. Это гораздо более крупная и сложная страна.

Многие, в том числе в Соединенных Штатах, предупреждали, что это не будет просто: режим в Иране прочно укоренен, у него есть серьезный военный потенциал, и он может прибегнуть к асимметричным действиям. Сам Иран предупреждал, что в случае нападения нанесет удары по союзникам в Заливе, по энергетической инфраструктуре, ограничит проход через Ормузский пролив, — и теперь он делает в точности то, что обещал.

Но главный просчет, на мой взгляд, в том, что задачи, которые администрация перед собой поставила (вопрос и в том, насколько они вообще были внятными), — это не ограниченные цели. Это масштабные политические задачи, которые требуют политических, а не военных решений.

— В нынешних условиях что можно будет считать «победой» для Соединенных Штатов, особенно если они пойдут на переговоры? Какой минимальный результат позволит Трампу выйти к камерам и сказать: «задача выполнена, мы закончили»?

— Поскольку администрация не обозначила четких целей и уже несколько раз меняла конечную точку с начала кампании, у них на самом деле очень большая возможность объявить о победе в любой момент. Им ничего не стоит уже сейчас заявить, что уничтожение значительной части военного потенциала Ирана и ликвидация его высшего руководства — это победа, и просто выйти из игры.

Проблема в том, что своей военной кампанией они создали новую проблему — остановку судоходства через Ормузский пролив. Поэтому сейчас, пока движение не восстановится, операция выглядит как провал. Так что, на мой взгляд, ключевое, что нужно администрации, — это способ возобновить проход судов и коммерческие перевозки нефти и других товаров через Ормузский пролив. Но это будет крайне сложно, потому что Иран заявил: взамен он потребует от США существенных уступок.

Поэтому любой путь к дипломатическому урегулированию будет очень непростым. Но администрация могла бы объявить о победе уже сейчас, выйти из конфликта и посмотреть, не вмешаются ли другие державы, чтобы заставить Иран открыть пролив после прекращения бомбардировок. Если удары США и Израиля прекратятся, Тегерану со временем станет невыгодно держать пролив закрытым. Такой вариант возможен, но для администрации он не особо привлекателен, потому что будет иметь политическую цену.

— А насколько реалистично, по-вашему, что США договорятся о разблокировании Ормузского пролива не через военное давление, а просто сев за стол переговоров, согласовав параметры и, возможно, пойдя на какие‑то уступки Тегерану?

— Это возможно, но сложно, потому что США уже дважды наносили удары по Ирану в разгар переговоров. С иранской стороны возникает вопрос: зачем воспринимать всерьез любые дипломатические усилия Америки? Почему не считать, что это просто прикрытие для наращивания военного давления?

Поэтому, думаю, будет довольно трудно и потребуются многосторонние усилия с гарантиями других стран — будь то партнеры США из числа государств Персидского залива, Китай или Индия, — чтобы дать Тегерану ощущение, что на этот раз все серьезно. Так что я не считаю это невозможным. Более того, достичь этого дипломатический путем, на мой взгляд, более реально, чем военным. Честно говоря, я не вижу хорошего военного варианта для принудительного открытия пролива.

— До объявления о переговорах появлялись сообщения о переброске на Ближний Восток десантных кораблей, о том, что Пентагон планирует наземную операцию в Иране. И нет данных о том, что эти корабли остановили движение в регион. Как это интерпретировать — как рычаг давления на переговорах или как козырь в рукаве на случай, если переговоры провалятся?

— Возможно, это используется как рычаг давления, но, насколько я понимаю Трампа, он не перебрасывает военные силы без намерения их применить. Поэтому я склоняюсь к тому, что наземная операция все же состоится. Иначе зачем выводить морскую пехоту из Японии, тратить время и силы на переброску с тихоокеанского побережья на Ближний Восток, если не планируешь ее использовать? Тем более что Азия теоретически остается для американских военных приоритетным театром, перебрасывать оттуда силы — это серьезное решение. Так что, по моему мнению, мы движемся к какой-то наземной операции. Сценариев ее проведения может быть несколько, и все они плохие, но именно в этом направлении все и развивается.

— Каковы, на ваш взгляд, эти сценарии? Вы упоминали остров Харк, о нем также писали СМИ как о потенциальной цели в гипотетической операции. Это один из вариантов?

— Я вижу три основных сценария наземных операций. Два из них связаны с морской пехотой, третий — с применением сил спецназа в составе воздушно-десантных войск. Этот третий вариант — попытка захватить и вывезти из Ирана высокообогащенный уран, который вызывает озабоченность США. Речь идет о рейде спецназа на иранский ядерный объект с целью изъятия ядерных материалов — либо вывезти их, либо разбавить на месте (для снижения концентрации изотопа урана-235. — РБК). Логистически это крайне сложно, и, по моему мнению, такая операция, скорее всего, провалится. Я не вижу реалистичного способа вывезти 440 кг высокообогащенного урана из Ирана в разгар боевых действий.

Что касается вариантов с морской пехотой, их, на мой взгляд, два. Первый — попытаться захватить остров Харк. Идея в том, чтобы перекрыть Ирану возможность экспортировать нефть через Харк, что теоретически лишило бы его доходов и вынудило капитулировать. Я считаю это маловероятным. Во-первых, сама операция, скорее всего, провалится. Высадка морского десанта — это крайне сложная военная операция. Этим силам сначала нужно будет пройти через Ормузский пролив, а затем они окажутся под огнем дронов и артиллерии. И нет никаких оснований полагать, что Иран сдастся после потери Харка. Для реализации своей стратегии ему не нужны столь значительные доходы — она малозатратна, и ее можно долго поддерживать.

Третий вариант — опять же десантная операция, но уже с целью захвата территории вдоль иранского побережья. Логика в том, что, заняв участки побережья в районе Ормузского пролива, можно ограничить способность Ирана запускать оттуда ракеты и дроны и помочь обезопасить пролив, чтобы возобновить коммерческое судоходство. Опять же, я сомневаюсь, что это сработает. Этим силам опять же придется осуществлять высадку с моря, и они будут крайне уязвимы для ударов со стороны Ирана. И кроме того, я не понимаю, как это решает главные проблемы в проливе — мины и морские дроны. С ними с суши не справиться. Так что и этот вариант не решает проблему. Все эти операции привели бы к серьезной эскалации, сопровождались бы большими потерями среди американских военнослужащих и, на мой взгляд, не достигли бы цели.

— Во всех этих гипотетических сценариях речь идет о каких‑то ограниченных рейдах, а не о долгосрочном военном присутствии в Иране?

— Операция с высокообогащенным ураном была бы ограниченным рейдом. А захват острова Харк или попытка занять территорию на побережье Ирана могли бы затянуться, потому что в теории пришлось бы держать силы на Харке до капитуляции Ирана либо удерживать участки на побережье, пока не появится гарантия безопасности для коммерческих перевозок. Непонятно, сколько времени это займет. Скорее всего, до окончания войны и какого‑то дипломатического урегулирования. Так что в двух других вариантах речь идет о чуть более длительных операциях. Но масштаб все равно будет ограничен. Речь не о 100 тыс. военнослужащих, я так не думаю. Речь о меньших силах.

— СМИ сообщали, что на шести кораблях, следующих в регион, находятся около 8 тыс. военнослужащих, включая 5 тыс. морских пехотинцев. Достаточно ли такого контингента для захвата территории в Иране с учетом размеров его армии?

— Ну… я думаю, для начальной операции — возможно. По некоторым данным, туда также направляются армейские подразделения. Они, скорее всего, прибудут самолетами, а не морем. Сообщалось о перелетах C‑17 на Ближний Восток, возможно, как раз для переброски этих сил. Несколько воздушно-десантных и других бригад США приведены в повышенную готовность к развертыванию. Так что, возможно, план предусматривает участие не только этих 8–10 тыс. военных, которые уже в пути. При этом морская пехота, вероятно, проведет начальную фазу захвата, а затем, после закрепления, на удержанные позиции введут армейские подразделения.

— На ваш взгляд, эти гипотетические операции будут проводиться параллельно с переговорами или станут следствием их провала?

— Во-первых, я скептически отношусь к заявлениям о прогрессе в переговорах. Вероятно, какой‑то обмен мнениями через посредников действительно был и появилось пространство для дипломатии. Возможно, через Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера или под руководством Джей Ди Вэнса. Не исключено, что есть начальные подвижки к диалогу. Но утверждения Трампа о значительном прогрессе и действительно серьезных переговорах, думаю, не соответствуют действительности. Иранцы это оспаривают. Так что дипломатические перспективы, на мой взгляд, гораздо более хрупкие, чем это представляет администрация.

Если переговоры действительно состоятся и будут идти успешно, я допускаю, что Трамп приостановит любые планы наземной операции. Можно выдвинуть войска на позиции и посмотреть, как будут развиваться события. Но если наземная операция начнется, я не представляю, как переговоры могут продолжаться одновременно с эскалацией со стороны США. Так что такое решение как минимум заморозило бы или сорвало любые ведущиеся переговоры.

— А если эти переговоры сорвутся или зайдут в тупик, насколько серьезен, по-вашему, риск затяжного конфликта, который продлится месяцы?

— Я считаю, риск довольно высок. Возможно, в ближайший месяц или около того еще будут пути для выхода из конфликта. Но после этого, думаю, мы вступаем в фазу войны на истощение, которая может затянуться надолго.

Всегда есть вариант, что Трампу все это надоест и он просто выйдет из игры. Мы видели это с хуситами: казалось, что мы идем к долгой затяжной войне, но через полтора месяца он решил, что хватит, объявил прекращение огня и вышел. Так что такое возможно, такая опция всегда есть.

Однако я действительно считаю, что если в ближайшие несколько недель или месяц не будет реального прогресса на дипломатическом треке, то шансов на быстрое урегулирование становится значимо меньше. И это важно, потому что если цены на нефть продолжат расти — а в США приблизятся промежуточные выборы, — то конфликт превратится в политическое бремя для Трампа и Республиканской партии.

— Насколько сильные политические издержки понесет Трамп, если конфликт не только затянется, но и потребует наземной фазы с большими потерями среди американских военнослужащих?

— Здесь есть несколько аспектов. Эта война очень непопулярна в Соединенных Штатах. Ее не поддерживали с самого начала, а тем более мало сторонников у какой‑либо наземной кампании. В левом лагере, у демократов, поддержка нулевая. У правых ситуация сложнее. Есть такие, кто поддерживает эту операцию, видит в Иране реальную угрозу, все еще одержим идеей сохранения американского доминирования и рассматривает этот конфликт как его часть. Но значительная часть правого спектра выступала против военных интервенций и поддерживала Трампа именно потому, что он обещал не втягиваться в эти бесконечные войны. И это на самом деле привело к расколу в его коалиции. Показательно, что переговоры поручено вести Джей Ди Вэнсу — он как раз представляет в администрации более ярко выраженную антиинтервенционистскую позицию.

Американские избиратели обычно не голосуют, ориентируясь на внешнюю политику, — для них есть более важные вопросы. Так что дело не столько во внешнеполитической повестке. Но если конфликт реально повлияет на цены на нефть, а значит, на доступность товаров, тогда он действительно станет политической обузой, потому что ударит по кошелькам американцев, их качеству жизни и может повлиять на их предпочтения на выборах. Впрочем, важно отметить, что из‑за политической поляризации в США немного так называемых спорных округов, то есть мест в конгрессе, которые могут перейти от одной партии к другой. Поэтому фактическое изменение соотношения сил в палате представителей или сенате может оказаться не таким значительным. Но это не значит, что недовольство нынешней администрацией не будет расти.

— Каковы будут внешнеполитические последствия этой войны для администрации? Если конкретнее, как она повлияет, скажем, на ее рычаги давления в переговорах по Украине?

— Мы уже наблюдаем существенную паузу в трехсторонних переговорах Россия — Украина — США по урегулированию войны на Украине. И это во многом связано с тем, что внимание Вашингтона переключилось на Ближний Восток — на украинский конфликт у американской администрации просто не хватает ни ресурсов, ни времени. Кроме того, США вынуждены идти на такие шаги, как смягчение санкций против российской и иранской нефти. Это ослабляет рычаги давления Вашингтона и играет на руку и России, и, как ни парадоксально, Ирану, притом что США находятся с ним в состоянии войны.

Кроме того, был сорван визит Трампа в Пекин. Думаю, отчасти потому, что отправляться в китайскую столицу, снова увязнув в ближневосточной трясине, — не самое удачное решение. Так что геополитические последствия очевидны. Насколько серьезными они окажутся, будет зависеть от продолжительности войны.

Но уже сейчас имидж Соединенных Штатов как всемогущей военной державы, способной на все, получил ощутимый удар. И, полагаю, это будет иметь долгосрочные последствия для американской военной мощи — в первую очередь из‑за истощения военных запасов. А это, в свою очередь, скажется на союзниках США и на их глобальном влиянии.

— В ходе этого конфликта США впервые применили свои копии иранских дронов Shahed — LUKAS. Означает ли это, на ваш взгляд, что в США также происходит сдвиг в сторону дешевых дронов-камикадзе, учитывающий опыт других конфликтов? И что это говорит об общем характере современной войны?

— Да, думаю, США извлекли уроки из войны на Украине и пытаются двигаться в сторону широкого применения беспилотников и средств противодействия им. Один из очевидных уроков ближневосточного конфликта заключается в том, что США оказались не готовы к такому типу войны: у них нет ни необходимого количества дронов, ни эффективных средств обороны от них. Американские военные, безусловно, будут над этим работать.

И это явно меняет сам характер боевых действий, повышая роль асимметричных средств. Это имеет серьезные последствия для великих держав, поскольку даже слабые армии теперь могут наносить значительный урон и вести боевые действия гораздо дольше, используя недорогие технологии.

В то же время США применяли и новое дорогостоящее вооружение — например, ракеты PrSM (англ. Precision Strike Missile — «Высокоточная ударная ракета») и другие образцы наземного высокоточного оружия. Так что я вижу здесь две разнонаправленные тенденции. С одной стороны — распространение массовых недорогих беспилотных систем, с другой — сохраняющийся упор на дорогостоящие высокоточные средства поражения. Думаю, США будут развивать оба направления: и массовое, и высокоточное. В сценарии, который в Вашингтоне рассматривают как главный — возможный конфликт в Тайваньском проливе, — потребуются и те и другие. Так что, полагаю, эти две тенденции мы сейчас и наблюдаем.