— Сейчас много говорят об экономике, рецептах выхода из кризиса и необходимости структурных реформ. У вас есть свой рецепт, что нужно делать?

— Реальность такова: мы находимся в завершающей стадии политического цикла. Примеров начала крупномасштабных реформ, которые бы начинались на этом этапе в России, я не знаю. То, что реально можно сделать в ближайшие два, два с половиной года — это сохранить налоговую систему и отбросить идеи пересмотра конструкции подоходного налога. Это безумие нужно забыть и жить с той системой, какая есть. Она одна из лучших и самых современных в мире.

Второе. Как я понимаю, правительство всерьез решило двигаться к снижению неналоговых платежей, экологических и так далее. Это очень правильное направление, активно поддерживаю.

Третье — макроэкономика. Инфляция в этом году явно превысит 11%. Это ненормально, правительство вместе с ЦБ может и должно изменить ситуацию. Звучат разные цифры. Но если мы рассматриваем период 2–3 года, в моем понимании, целевая задача 4% невозможна, а 5–6% — вполне внятный целевой ориентир.

Ну и последнее. Необходимо принимать решения по пенсионной системе, как бы это ни было болезненно. Но в условиях нынешнего политического цикла это нереально. Объем субсидий пенсионной системы — полтора триллиона в год. Такую нагрузку выдержать невозможно.

— Как «Роснано» себя чувствует в условиях геополитической напряженности, когда западные технологии становятся менее доступными? С одной стороны, появляется спрос на продукцию, с другой — проблемы с доступностью финансирования...

— К сожалению, есть и то и другое. Очевидный удар по экономике в целом, и по инновационной экономике в частности, это резкое осложнение доступа к финансам. Удар тяжелый, но не смертельный. В прошлом году мы собирались создать образцовый фонд по проекту с ЕБРР. После того как ЕБРР из-за санкций отказался, мы сумели найти китайского партнера на тот же самый объем.

Технологические санкции — вещь гораздо более опасная, долгосрочная и сложная для страны. В том числе для масштабных задач — от Арктики до оборонного комплекса. Но и здесь нужно искать замещение. У нас есть список проектов, которые серьезно пострадали из-за технологических санкций. Есть направления, по которым мы 4–5 лет готовили контракты с мировыми лидерами, например в композитной отрасли. В итоге эти соглашения рухнули. Мы все равно построим композитную отрасль, и по волокнопластикам, и по стеклопластикам, и по базальтопластикам. Делать это будет тяжелее, дольше, но все равно сделаем. Две недели назад в Татарстане по заказу Кириенко наша проектная компания ввела уникальный завод по производству углеволокна. Это первая стадия производства композитов.

— Спрос на высокотехнологичную продукцию растет в этих условиях?

— Независимо от политического флера и спекуляций изменение курса рубля, конечно, создает новые ниши. Но у этих ниш есть важная особенность — это все не вечно. Открывшееся окно импортозамещения — при хорошей погоде это лет на пять, не больше. За пять лет прорыв в инновационной экономике сделать тяжело. Поэтому там, где у нас был задел, где была продукция, например в производстве покрытия для газовых магистральных трубопроводов, после четырех лет работы наша компания начала иностранцев вытеснять. И теперь, когда нам помогает попутный ветер в виде курса рубля, конечно, мы прорвемся с кратным ростом производства за 2–3 года.

— Как вы оцениваете вклад «Роснано»​ в формирование новой структуры экономики России по пятибалльной шкале?

— Я и к этой шкале готов. Хотя этот вклад можно оценить проще — в объемах. У нас по прошлому году объем наноиндустрии превысил 900 млрд рублей — это более 2% от обрабатывающей промышленности. Это огромная цифра. Но для меня важнее даже не это, а соотношение темпов роста. Обрабатывающая промышленность сейчас вряд ли будет расти быстрее 3–4% — это максимально оптимистичная оценка. А темпы роста нанокластера не ниже 12%. Появился росток новой отрасли, который имеет реальные шансы вырасти. А это означает слезание с нефтяной иглы, создание экономики знаний.

Другое дело, что рост происходит не благодаря, а вопреки. Этому противостоят многие, начиная с некоторых компетентных органов, которые прилагают больше усилия, чтобы затоптать этот росток.

«Инновационный бизнес основан на терпимости к неудачам»

— Какие направления в наноиндустрии считаются самыми перспективными?

— Мы работаем в медицине и в фармацевтике. В России это интереснейшая отрасль, с годовым ростом в 23% на фоне общей стагнации экономики. Это такой Клондайк, и в финансовом смысле, и в социальном. Крайне интересные направления — микроэлектроника, фотоника, оптоэлектроника — в которых у нас не менее полутора десятка проектов, и мы будем продолжать инвестировать в эту сферу. Очень перспективным направлением мы считаем наноструктурированные аддитивы на производстве — оно имеет фантастические перспективы, не только российские, но и глобальные. И есть секретные козыри, которые вскоре выстрелят

по-настоящему.

— Если оценить вложения Усманова в Facebook или Alibaba или вложения других венчурных инвесторов в «Яндекс» или «Мэйл. ру», доходность составляет сотни процентов. Есть примеры таких же эффективных вложений «Роснано»?

— Неделю назад в Обнинске мы пустили уникальный сертифицированный завод фармацевтики. Завод инновационный, основанный не на западной интеллектуальной собственности, а на российской. В линейке этого завода есть всем известное средство «Кагоцел», которое этой весной лечило людей от гриппа за три дня вместо обычных двух недель. Очевидно, что у этой продуктовой линейки есть еще и экспортный потенциал. Мы вошли в проект, построили завод и вышли из него. Наш объем вложений — 1,4 млрд руб. На выходе мы получили 2,4 млрд руб. Это хороший показатель, поверьте мне.

Абсолютно бессмысленно и некорректно сравнивать доходность от вложений в «Роснано» с доходностью вложений уважаемого мной господина Усманова в китайские IT-компании. Это разные задачи. Инвестфонд, тем более венчурный, всегда имеет успешные и неуспешные проекты. Если вы возьмете топ по доходности венчурных фондов Кремниевой долины, вы не увидите там таких цифр — ни 50%, ни 40%. Самые эффективные венчурные компании — это доходность в диапазоне от 12 до 18%. Потому что есть успехи и есть неудачи.

— Вас критиковала Счетная палата, и вы сами признали, что не всегда выбирали правильные направления…

— Не всегда наши инвестиции бывают удачными. У нас есть и неудачи, которые всем известны, начиная от «Поликремния» и кончая нашим компьютером Plastic Logic. Но есть и удачи, это тоже важно. Весь инновационный бизнес основан на терпимости к неудачам.

— По поводу «Кагоцела» идет общественная дискуссия о том, что этот препарат не имеет доказанного эффекта применения, недостаточно проведено клинических испытаний. Ваше мнение по этому поводу?

— Я знаю об этой дискуссии. И хорошо знаю, как проходили доклинические и клинические испытания. В России действует жесткая нормативная документация. В соответствии с требованиями Минздрава​ продолжительность клинических испытаний — это 4–5 лет. И в случае с «Кагоцелом», как и с другими нашими препаратами, это требование соблюдено. Если добавить доклинику — это еще 4–5 лет.

Но есть конкуренция, «Кагоцел» не является единственным препаратом на рынке. И тот факт, что у «Кагоцела» есть очевидное преимущество — он нацелен не только на лечение, но и на профилактику — конечно, конкурентам не очень нравится. Но точку в споре ставим не мы, а Минздрав и рынок.

— Есть несколько структур с госучастием: «Сколково», «Ростех», «Роснано». Непонятно, когда все это даст эффект, как это все управляется? Какова роль «Роснано» в технологическом развитии страны?

— У нас такая четко очерченная ниша — создание наноиндустрии в России. И в этой миссии мы на стадии, которая называется реальный сектор. Большая часть того, что делает наш коллега Игорь Агамирзян в РВК — это софт, IT, соцмедиа. А мы строим заводы. Поверьте, в России строить что-либо, особенно заводы, и особенно инновационные — это довольно высокая категория сложности. И тот факт, что 57 заводов построено, это безусловный успех всей нашей экономики.

У каждого из институтов развития есть своя миссия. Они практически не дублируются. «Сколково» — это ранние и сверхранние стадии стартапов и даже образовательные задачи. РВК — это стартапы. За стартапами идет стадия инвестиций. Это мы или РФПИ, который занимается инвестициями в уже зрелое производство. В том, в чем вы видите хаос, я вижу скорее зародыш той классической истории, которая называется инновационный лифт.

Мы считаем, что без компоненты «государственные институты развития» инновационную экономику построить невозможно. Особенность России в том, что невозможно строить только с одним государством и невозможно построить без государства. Невозможно построить по приказу и невозможно построить без приказа.

У нас в портфеле 87 компаний. Из них примерно половина возникла самостоятельно. Развивались бы медленнее, труднее, но они бы жили и без нас. Другая половина просто не появилась бы. Мы встречаем очень жесткое сопротивление со стороны формальных и неформальных институтов, со стороны общественников. Потому что считается, что в России невозможно ничего сделать — все воруют и пилят бюджет, а значит, вы делаете то же самое. Поэтому все, что появляется, стремятся затоптать. В этом смысле мы способны защитить эти компании от давления.

— А насколько важно сотрудничество с государством для получения финансовой поддержки, участия в каких-то крупных инфраструктурных проектах, таких как «Сила Сибири», «Турецкий поток», пришедший на смену «Южному потоку»?

— «Сила Сибири» — проект не совсем государственный. Скорее это «Газпром» — компания, принадлежащая государству, но тем не менее. Мы четыре года в очень жестком диалоге решали с нашими металлургами вопрос о попадании в тогда еще не существовавший проект «Сила Сибири». И мы бы точно в него не попали, если бы не «Газпром» и лично Алексей Миллер. Без него мы просто не прорвались бы через экспертизы, испытания на ключевых российских трубопрокатныхзаводах, где мы доказали, что способны изготавливать продукцию не хуже, чем уважаемая австрийская компанияBorealis. И в итоге мы имеем ежегодный двух-трехкратный рост в брянской компании «Метаклэй», которая прорвалась на этот рынок.

— Вы первый из государственных публичных людей, кто вступил в открытую полемику с оппозиционным политиком Алексеем Навальным. Почему вы апеллируете к нему?

— Все просто. Я в выборах не участвую и в политику двигаться не собираюсь — я там уже был, знаю, как все устроено. Я отвечаю за наноиндустрию. В этой сфере я готов слушать критику. Мы признаем свои ошибки и публично говорим о неудачах. Но я категорически не готов принимать вранье, от кого бы оно ни исходило. Мне неважно, госслужащий это, министр, оппозиционер. Какая разница? Я этого точно не приму ни при каких условиях и буду защищать тех, кто в этой индустрии работает.